Заметки и Новости

Известно, что в православии, да и вообще в христианстве к Толстому, Льву Николаевичу, отношение весьма неоднозначное. Одни – резко нетерпимы и готовы разразиться обвинениями (частью справедливыми, частью – нет). Другие любят Толстого как писателя. Третьи исходят из здравой мысли, что разбрасываться людьми своей страны, вошедшими в историю мировой культуры – по меньшей мере неумно. Четвёртые умеют смотреть глубже вопроса о "непротивлении" и признают в Толстом великого моралиста, который, между прочим, на рубеже XX века не испытывал иллюзий касательно будущности "передовой" цивилизации: "...озверевшие люди нашего современного, европейского общества, летающие по всему миру по железным дорогам и при электрическом свете показывающие и по телеграфам и телефонам разглашающие всему свету свое скотское состояние".

В.П. Свенцицкий ещё при жизни Толстого сумел увидеть нечто важное за пределами и литературного дара Толстого, и того, в чём, по его справедливому мнению, раскрывалась "главная мощь его гения: она в Толстом-моралисте". И вот, сверх того, будущий православный священник признаёт Льва Николаевича


"... религиозным гением, которому доступны недосягаемые высоты религиозных переживаний, и, может быть, чтобы воистину почувствовать и пережить вместе с ним эти высоты, необходимо самое строгое отношение, самая беспощадная критика его теоретических, головных схем."

"Лев Толстой как-то недавно сказал в частной беседе: "Я много написал о молитве и всё-таки молюсь самым глупым образом. И я чувствую, что когда буду умирать – буду креститься". То же можно сказать и обо всех теоретических отрицаниях Толстого. Он не признаёт Христа Богочеловеком, для него Христос – великий мудрец, подобный Конфуцию или Будде, но любит Его Толстой как Богочеловека, любит такой пламенной любовью, которая была бы немыслима ни к какому мудрецу, в сто крат умнейшему Конфуция. Толстой учит о Боге почти как о пустом ничто, но любит, чувствует, живёт Им как Отцом своим; Толстой учит о жизни как о безразличной нирване, как о неизбежном зле, но сам любит и чувствует святость жизни всем существом своим.

Что бы ни писал Толстой о Боге, когда читаешь, как он рассказывает о чувствах своих, – бледная теория исчезает из глаз."

"Вот это-то непосредственное чувство и передаётся душе религиозной или ищущего религии читателя. Живое, настоящее религиозное чувство, то самое чувство, которое заставляет Толстого молиться "самым глупым образом", оно вырывается наружу из узких теоретических схем, подымает дух, пробуждает религиозную жизнь и, несмотря на все ухищрения всё свести к простой морали, влечёт дальше самого себя: от учения к религии.

Вот почему Толстой так упорно называет себя христианином и ни за что на свете не отказался бы от этого имени."

(Свенцицкий В.П. Лев Толстой и Вл. Соловьёв)


Всё это ярко подтверждается и "Дневниками" Толстого, с которыми В.П. Свенцицкий, очевидно, не был знаком тогда.

И вот ещё что любопытно:

Иван Михайлович Трегубов в письме от 13 апреля 1907 г. запросил Толстого, действительно ли им в частной беседе были сказаны такие слова: "Я много писал о молитве, но я сам молюсь часто самым глупым образом и, когда буду умирать, буду креститься". Эти слова Толстого приводил в публичной лекции в Москве в 1907 г. последователь В.С. Соловьева В.П. Свенцицкий. "Мне кажется, – писал И.М. Трегубов, – что последняя фраза – чистая ложь, что вы не могли сказать такой фразы (о крестном знамении)". Толстой отвечал 15 апреля 1907 г.: "...Спешу ответить на ваш вопрос. То, что я каждый день по утрам молюсь, совершенно справедливо. Молитва эта есть Отче наш с добавлениями из Евангелия на каждую часть ее. Молитва эта очень часто мне бывает для души очень полезна. Слова молитвы иногда мало трогают, а иногда поднимают, радуют, укрепляют, и я всем советовал бы знать наизусть хорошие молитвы и произносить их в определенное время в уединении... То же, что я сказал, что очень может быть, что умирая буду креститься рукой, тоже справедливо. Я даже теперь иногда крещусь. Особенно часто, садясь зa работу, вызываю и поддерживаю в себе этим жестом с детства связанное с ним умилённое религиозное настроение...".


Со своей стороны заметим, что дар проповедника морали у Толстого относится к сфере воли, дар духовного, религиозного чувства – как нетрудно догадаться, к сфере чувств. Талантов мыслителя, богослова, философа, связанных с третьей (в сознании) сферой разума, т.е. с логикой и/или воображением-интуицией, у Толстого не было, как не было, увы, и понимания своих в этом ограничений. Всё это закономерно, если иметь в виду его психологический тип (ЭСИ), упоминавшийся нами.